Страницы истории

«Молодые друзья» и проекты реформ

С первых же дней царствования Александр I испытывал страх и неуверенность. Он с детских лет научился скрывать свои чувства, улыбался и кланялся всем, но на душе его было смятение и ужас. Результат переворота – убийство отца – ошеломил Александра.

По смерти Павла Александр I, – вспоминал князь Чарторыский, – предался отчаянию… мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна, он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем. Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым, неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно, он никого не хотел тогда видеть подле себя.

Словом, он начал свое царствование как отцеубийца, отцовская кровь пропитала края его белоснежной императорской мантии, вокруг трона стояли алчно ожидавшие наград убийцы отца, вероятно, это было ужасно!

Царь – человек тонкий – страдал, ему не с кем было даже поговорить по душам. К этому времени брак Александра с Елизаветой Алексеевной стал формальным. В 16 лет Александр по воле своей бабки Екатерины II женился на 14-летней Луизе Марии Августе, маркграфине Баденской, ставшей в православии Елизаветой Алексеевной. Это была обаятельная, умная женщина с возвышенной душой и добрым сердцем. Супруги были прекрасны, как юные боги, но брак этот не был счастливым. Сначала супруги – любимая в обществе очаровательная юная пара – жили дружно, но после воцарения мужа Елизавета Алексеевна утратила на него всякое влияние. Дети их – Мария и Елизавета – умерли в младенчестве. Долгие годы Александр I почти открыто жил со своей любовницей М. А. Нарышкиной в ее дворце на Фонтанке. Императрица Елизавета Алексеевна была предоставлена сама себе. И хотя Елизавета всегда держала сторону мужа, она не была ему соратником и другом. А именно в этом Александр I так нуждался – новый император подсознательно хотел искупить тяжкий грех отцеубийства грандиозными переменами. Кроме того, Александр понимал, что система власти, созданная отцом, отвратительна, ее нужно срочно менять, да и все в обществе ждали перемен.

Легенды и слухи

Сохранились ли дневники Марии Федоровны?

Тайной окружена история пропавших дневников Марии Федоровны. Известно, что дисциплинированная и аккуратная императрица всю свою жизнь, день за днем, вела подробные дневники, составившие несколько десятков толстых тетрадей. Согласно одной из версий, после ее смерти дневники разбирал ее сын Николай I и потом сжег в камине, чтобы к потомкам не попали сведения из личной жизни царской семьи. По другой версии, все эти бесценные исторические источники, которые могли бы приоткрыть тайны русской истории за полвека, погребены вместе с телом императрицы Марии Федоровны в Петропавловском соборе в Петербурге.

И уже в первые дни своего царствования Александр I написал и послал несколько коротких писем, в которых был один и тот же рефрен: «Мне нет надобности говорить Вам, с каким нетерпением я Вас ожидаю. Надеюсь, что Небо сохранит Вас во время Вашего путешествия и приведет Вас сюда в совершенном здравии». Это письмо было направлено князю Адаму Чарторыскому, посланнику в Неаполе. Такие же приглашения явиться получили еще трое: Павел Строганов, Николай Новосильцов и Виктор Кочубей.

Все они были друзьями Александра, который, будучи еще наследником престола, приблизил их к себе. Тогда это были молодые люди, проникнутые идеями Просвещения, они молились на Вольтера, Руссо, хотели либеральных перемен, издания «фундаментальных» законов, призванных навсегда покончить с тиранией, самовластием, страшные гримасы которого они видели повсюду в городе и при дворе императора Павла I. Примечательно, что самые радикальные, революционные взгляды высказывал глава этого кружка, сам наследник престола, говоривший как настоящий карбонарий. В этом были видны следы идей его воспитателя-республиканца швейцарца Фридриха Цезаря Лагарпа, приставленного некогда к нему Екатериной II.

Александр, – продолжает Чарторыский, – говорил, что ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он ни проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, должна принадлежать всем людям, что он чрезвычайно интересовался Французской революцией, что, не одобряя этих ужасных заблуждений, он все же желает успеха республике и радуется ему.

Благотворные мысли преображения русского мира на идеях Французской революции увлекли молодых людей, и они засели за писание проектов, обсуждали их с Александром… Но потом Павел I разогнал это милое общество, разослал юных карбонариев по поместьям и посольствам. Александр остался один, и вот теперь, став государем, он немедленно объявил своим друзьям общий сбор… Император был тогда полон сил, желаний, иллюзий. «Ко мне, ко мне, друзья мои!»

Загородный Каменноостровский дворец в Петербурге стал подлинным штабом русского реформаторства начала XIX века. Двадцать четвертого июня 1801 года, отобедав у императора, трое его друзей – Строганов, Чарторыский и Новосильцев – были тайно проведены в туалетную комнату Александра, где он их уже поджидал. Началось первое заседание нового, неофициального органа – Негласного комитета, «молодых друзей» Александра I. Так их называли в литературе, хотя они были уже не так молоды для своего века: Новосильцеву исполнилось 39 лет, Кочубею и Чарторыскому – по 33, Строганову – 27 и только Александру было 24 года!

Новосильцев огласил программу работы, которую предстояло выполнить в три этапа: обсудить положение в стране, разработать реформу государства (ведь вся сила России – в ее государственных структурах), а затем завершить преобразования «конституцией, устроенной согласно истинному духу нации». И тут опять, как много лет назад, император поразил друзей, сказав, что первые два этапа слишком затянутся, что нужно браться сразу за главное, нужно объявить «Грамоту российскому народу», в которой бы провозглашались неотъемлемые права народа, то есть конституцию! Голова закружилась у «молодых друзей» Александра. Они сами, хотя и полные благих идей, происходили из высшей аристократии и интуитивно боялись резких поворотов в движении телеги русской государственности…

Но восторг освобождения от ига Павла I тогда еще не прошел. Люди ждали перемен – вещь, впрочем, обычная для начала каждого нового правления. Быть прогрессивным, республиканцем стало модно, как и носить прическу с небрежным начесом на лоб a la Titus. Некоторые сановники уже таскали в кармане камергерского кафтана французскую «Декларацию прав человека и гражданина» – никто не хотел прослыть ретроградом и крепостником. Многие сановники тоже возжелали стать «молодыми реформаторами», а еще больше – «молодыми друзьями» императора, все засели за проекты реформ в самом либеральном духе. Среди них были люди совсем немолодые и даже вовсе не друзья Александра I. Убийца Павла I Платон Зубов, владелец десятков тысяч крепостных душ, стал будто пилить сук, на котором сидел с юных лет: сел сочинять проект… об освобождении крестьян. Строго говоря, коренным вопросом того момента был статус Сената. Вспомним начало царствования Екатерины II и проект Никиты Панина 1763 года о реформе Сената! Сейчас обсуждалась идея придания Сенату статуса парламента. Это в корне изменило бы всю обстановку, Сенат ставился выше самодержца! Александр I такие намерения всецело поддерживал.

Действующие лица

Адам Чарторыский

Для истории жизни этого человека больше всего подходит выражение «свой среди чужих, чужой среди своих».

«Я, – писал он потом, – не имел никакого желания участвовать в русских делах. Я очутился совершенно необыкновенным и случайным образом в положении экзотического растения на чужой почве с чувствами, которые не могли вполне гармонировать с чувствами моих случайных русских товарищей…»

Дальше Чарторыский в своих мемуарах назвал две причины, по которым долго оставался в таком странном положении: «Только привязанность к императору и надежда принести пользу моему отечеству удерживали меня на русской службе».

Вообще же многие поляки, пережившие в конце XVIII века гибель своего государства, оказывались в таком же странном положении – родина родиной, а дальше жить нужно. После подавления польского восстания Чарторыский по указу Екатерины был взят к русскому двору.

Он приехал в Петербург в 1795 году, проклиная свою судьбу, ненавидя Россию, все русское, считая себя пленником, заложником в русском лагере. Но при дворе польских аристократов встретили благожелательно. Юноши стали камер-юнкерами, а Адама назначили адъютантом к великому князю Александру Павловичу. И пленник, ненавидевший все русское, … подружился со своим угнетателем. Оказалось, что внук совершенно не разделяет взгляды правительства, что его симпатии на стороне Польши, свободы, что он ненавидит деспотизм. Порой они целыми днями не расставались, делясь сокровенными мечтами, были так дружны, что это стало вызывать недовольство придворных, и князя Адама отправили в Италию. Но после вступления на трон Александр I тотчас вызвали его ко двору и ввел в состав Негласного комитета – кружка друзей юности Александра.

В развернувшихся в кругу «молодых друзей» спорах у князя Адама, с головой ушедшего в русскую политику, был свой интерес. Что бы с ним ни происходило, он всегда оставался поляком и страстно мечтал о возрождении своей родины. И когда император предложил ему возглавить недавно образованное министерство иностранных дел, то он согласился. План Чарторыского был очевиден. Европа, объятая войной, развязанной Наполеоном, бурлила, образовывались и распадались союзы. В этой обстановке удачно сколоченный союз против Наполеона мог бы привести к восстановлению польской государственности, тем более что Александр I, казалось, был не против этой идеи. Но оказалось, что исполнить мечту Чарторыского Александр или не захотел, или не смог: Аустерлиц, неудачная Прусская кампания, а потом «подневольная дружба» с Наполеоном – все это унизило Россию, а ведь судьбу Польши мог решать только победитель. И этот победитель и осуществил мечту князя Адама и ему подобных, создав под своей эгидой герцогство Варшавское. Потом, уже после поражения Наполеона, было образовано Царство Польское. На троне его сидел Александр I, давший Польше одну из демократических по тем временам конституций, и роль князя Адама в этом деле была велика. Но все же казалось, что время Чарторыского прошло – многие поляки не понимали положения и чувств князя Адама и смотрели на него косо. Л. Сапега вспоминал, что Чарторыский и генерал Пац пять раз дрались на дуэли, пока Чарторыский не был тяжело ранен. Во время лечения его часто посещал император Александр I. Все понимали, что столь ожесточенная дуэль (формально из-за женщины) имела отчетливый политический подтекст. Противник князя Адама был наполеоновским генералом, участником борьбы за освобождение Польши, а Чарторыский ездил в обозе русской армии.

Впрочем, не все поляки были такие отчаянные, как генерал Пац, и со временем увидели, что у князя Адама есть и своя правда. Будучи членом Госсовета, сенатором-воеводой, членом Административного совета и попечителем Виленского учебного округа, он многое сумел сделать для Польши. Но когда в 1830 году началось Варшавское восстание, он встал во главе Национального правительства и все время пытался уговорить цесаревича Константина, управлявшего Польшей, пойти на уступки полякам. Зная нрав царя Николая I, он был против удаления его с польского престола, но у революции и войны своя логика, обычно ведущая к ожесточению и крови. Повстанцы потерпели поражение, и началась «Великая эмиграция». Чарторыский бежал в Париж, где прожил еще 30 лет. Он умер в 1861 году, накануне нового и столь же неудачного польского восстания…

Люди из окружения Александра I испугались перспективы изменения строя, задуманного «молодыми друзьями». Дело было нешуточное: создавали-создавали государство, со времен Ивана Калиты копили-копили власть – и нате вам, все отдать Сенату, в котором будут сидеть Зубов да Державин! Против затеи сына была матушка, императрица Мария Федоровна, против было все окружение царя, а самое главное – не одобрил начинание бывший воспитатель Александра, Лагарп, о котором император говорил, что он ему «обязан всем, кроме рождения». Лагарп из-за границы написал воспитаннику, что если проект реформы Сената будет принят, то от монарха останется только имя. Швейцарец хорошо знал русское общество, у него не было иллюзий по поводу намерений сенаторов и русской знати:

Не дайте себя сбить с пути из-за отвращения, которое внушает Вам неограниченная власть. Имейте мужество сохранить ее всецело и нераздельно до того момента, когда под Вашим руководством будут завершены необходимые работы, и Вы сможете оставить за собой ровно столько власти, сколько необходимо для энергичного правительства, любые ограничения императорской власти – дело далекого будущего….

Александр I задумался, и когда 15 сентября 1801 года в Москве состоялась торжественная коронация молодого императора, народ бесплатно кормили и поили, оглашали манифест и указы. Народу простили 25 копеек ежегодной подушной подати… и все: никакой «Грамоты Российскому народу», никакой реформы Сената!

Заметки на полях

Что же произошло? Почему Александр, так глубоко и искренне веривший в идеи Просвещения и прогресса, так и не решился «прыгнуть в воду», дать России конституцию? Есть несколько важных причин для этого. Во-первых, он никогда не был решительным, волевым человеком. Сомнения, колебания делали жизнь его мучительной, хотя он умело скрывал их. И поэтому намерения государя относительно издания «Грамоты» никогда не были окончательными. Во-вторых, он прекрасно видел, что к четверке его «молодых друзей» – реформаторов уже пристроился легион приспособленцев во главе с убийцами его отца, желающих конституции не для России, а для себя, мечтающих о том, как продлить свою власть, да еще и подчинить себе (на вполне законных основаниях) императора.

Поэтому совет Лагарпа повременить с конституцией и понравился Александру I: куда, собственно, спешить с ограничением собственной власти, когда вокруг столько нерешенных задач, когда можно и нужно употребить эту безграничную власть во имя тех же благих целей ее ограничения в будущем. С этим согласились «молодые друзья» из Негласного комитета. Они предлагали взяться за крестьянское дело, за реформу несовершенного государственного аппарата. Известно, что если хочешь затянуть реформы – займись аграрным вопросом и реорганизацией контор… Прислушался император и к советам только что появившегося в его окружении молодого М. М. Сперанского. Тот вопрошал:

«Как можно установить конституцию в стране, где половина – рабы, где рабство неразрывно связано со всеми частями политического и военного устройства? Как можно отменить рабство и построить гражданское общество без общественного мнения? Как же возбудить общественное мнение без свободы печати? А как позволить свободу печати в обществе рабов и без просвещения?»

Значит, нужны не конституция, свободы, а обыкновенное просвещение – школы, университеты, книги, и лишь потом можно приступать к реорганизации государства. Словом, черновой, подготовительной работы на пути России к свободе – непочатый край… Нужны не мечтатели, а чиновники, которые пишут законы, создают общественное мнение, чтобы «приспособить дух народный» к восприятию нового, конституционного строя. Против этого трудно возразить даже сейчас, другое дело – возможно ли просвещение без свободы?

А тут еще сложнейшая международная обстановка, как часто у нас бывает, мешала решительно идти к осуществлению мечты реформаторов. «Солнце Аустерлица» было губительно не только для русской армии, но и для либеральных идей Александра I, все его силы стали уходить на борьбу (или фальшивую дружбу) с «узурпатором Буонапарте» – Наполеоном.

Не будем забывать и о том, что беспредельная власть и страшная ответственность ее носителя развращают даже земных ангелов. И вот государь уже кричит на министра юстиции Державина: «Ты все еще хочешь учить меня? Самодержец я или нет? Так вот, что захочу, то и буду делать!» Постепенно все возвращалось на круги своя… А потом в небе России повисла знаменитая комета 1812 года… Пришло время великих испытаний…