Страницы истории

Просвещение в России

Елизаветинское время в России совпало с подъемом Просвещения в Европе. Это было мощнейшее идейное движение, начавшееся во Франции и охватившее все страны Европы. Деятели Просвещения отстаивали многие принципы, которые кажутся теперь вполне естественными: равенство всех людей, свобода личности, независимость человека от церкви. Они мечтали о том, чтобы с помощью широчайшего распространения знаний построить на земле «царство разума», добиться всеобщего счастья. Не миновало это движение и России. Все новинки французской литературы, и прежде всего книги кумира читателей – блестящего, язвительного Вольтера, приходили из Парижа и сразу же становились предметом оживленных разговоров в среде русских интеллектуалов.

М. В. Ломоносов

А их было достаточно много, по крайней мере, в середине 1750-х годов. Иван Шувалов издавал журнал «Литературный хамельон», который выходил на французском языке тиражом в 300 экземпляров. Это был по тем временам большой тираж, особенно для журнала на иностранном языке. В нем печатались известия из Франции, литературные произведения. Шувалов многие годы вел переписку с Вольтером, Даламбером, Гельвецием. В сохранившихся письмах и бумагах Ивана Шувалова мы видим, как воспринималось Просвещение в России елизаветинской поры. Конечно, Шувалов и его друзья отвергали атеизм Вольтера, его издевательства над верой.

Та сторона Просвещения, которая была направлена на низвержение старого порядка, монархии, как бы пропускалась деятелями русского Просвещения. Главный смысл Просвещения они находили именно в просвещении, образовании, победе знания над невежеством. В этой победе Шувалов видел залог благополучия государства: «И когда суеверие и невежество – главные противники просвещения – исчезали, надлежало ожидать несомненных успехов». Теперь Петр Великий рассматривался не просто как полководец или реформатор государства, а как просветитель, воспитатель подданных, борец против дикости и невежества. «Главное сего монарха попечение было, – писал Шувалов, – сделать способных (людей) к правлению разных должностей». Но смерть, считает Шувалов, увы, не позволила Петру Великому довершить начатое дело. Так случилось, что послепетровские правители забросили просвещение народа, отчего успехи России остановились, а «ревность к учению» была погашена в россиянах. Главная задача теперь, по мысли Шувалова, состояла в том, чтобы продолжать дальше дело просвещения русского народа.

В чем же смысл русского прочтения идей Просвещения? Он в том, что государство может и должно путем создания «премудрых учреждений» воспитывать просвещенных, сознательных, образованных и послушных подданных, которые должны своими знаниями, умением крепить государство, приносить славу России. Иначе говоря, Просвещение должно не разрушать, как у французских просветителей, «старый порядок» в России, а наоборот – укреплять его, делать более гибким, приспособленным к изменениям в мире. Важно, что идеи Просвещения во времена правления Елизаветы сочетались с идеями патриотизма, подчеркнутой любви к России. В 1740–1750-е годы мы видим в русском обществе подъем патриотических настроений. Именно они во многом способствовали приходу дочери Петра Великого на престол, и наоборот, ее приход усилил патриотическую волну. Елизавета воспринималась в пропаганде как продолжательница дела Петра Великого. Но и само Просвещение благоприятствовало идеям патриотизма. Дело в том, что общие идеи Просвещения объединяли страны и народы как равных, ибо солнце знаний светит всем одинаково. Россия пережила трудный период петровских реформ; русским людям приходилось быстро, под палкой Петра, усваивать многие ценности европейской цивилизации, копировать европейские обычаи, порядки. И вот после Петра прошла четверть века, сменилось поколение, и это новое поколение Ивана Шувалова и Михайлы Ломоносова, благодаря Просвещению, хотело видеть себя равным в единой семье просвещенных народов, то есть быть не хуже других. Шувалов с досадой писал французскому философу Гельвецию о послепетровском времени: «Столь неприятный для нас промежуток времени дал повод некоторым иностранцам несправедливо думать, что отечество наше не способно производить таких людей, какими бы они должны быть», то есть просвещенных, талантливых. Убедить Европу в обратном, доказать, что русские способны делать все, что делают другие народы, – такой была патриотическая цель Шувалова и его круга. Наиболее емко выразил эту мысль Ломоносов:

…может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

А возможности для этого были. Просветители видели их в чертах национального характера русского народа. Друг Шувалова М. И. Воронцов писал в 1758 году генералу Фермору, командующему русской армией в Пруссии, что у противника нужно перенимать все новое и полезное:

Нам нечего стыдиться, что мы не знали о иных полезных воинских порядках, кои у неприятеля введены; но непростительно б было, если бы их пренебрегли, узнав пользу оных в деле. Смело можно народ наш, в рассуждение его крепости и узаконенного правительством послушания, уподобить самой доброй материи, способной к принятию всякой формы, какую ей дать захотят.

Патриотизм Шувалова и его круга нес в себе идею собственного совершенствования народа. Он ничего не имеет общего с тем патриотизмом, который строит все сравнения с другими народами на унижении их, на подчеркивании собственной исключительности. Раскрыть творческие способности русского народа с помощью системы образования – такой была цель Шувалова и его круга. И тогда все увидят, что мы не хуже других народов. Н. Н. Поповский, ученик Ломоносова, при открытии в 1755 году гимназии Московского университета произнес речь, в которой, обращаясь к юношам, сказал: «Если будет ваша охота и прилежание, то вы скоро можете показать, что и вам от природы даны умы такие ж, какими целые народы хвалятся; уверьте свет, что Россия больше за поздним начатием учения, нежели за бессилием, в число просвещенных народов войти не успела».

Действующие лица

Академик Михайло Ломоносов

Он родился в 1711 году под Холмогорами в деревне Денисовка и был потомственным помором. Это особая порода русских людей. Некоторые ученые считают поморов отдельным народом, подобным донским казакам, – так разительно отличались они от прочего российского народа. На Севере не было рабства, здесь ценились предприимчивость, удачливость, фарт. Характеры людей, уходивших в океан за морским зверем, закалялись в тяжкой борьбе с морем. Так, «упрямка» – воля, настойчивость великого ученого, как и его необузданность, – от поморской крови в его жилах. Был какой-то толчок, часто придающий всей жизни человека необычное направление. Возможно, что гений Ломоносова пробудила и необыкновенно красивая, величественная северная природа. На море она всегда кажется особенно могучей, живой, манящей и таинственной. Природа всегда волновала Ломоносова. В отличие от миллионов людей он всегда видел ее необыкновенную красоту и чувствовал ее захватывающую тайну. Точно можно сказать, что без петровских реформ Ломоносов бы не состоялся. Как и Петр, Ломоносов по своему характеру был нонконформист, мятежник. Недаром в юности он пытался сойтись со старообрядцами, боровшимися против официальной церкви. Потом, вопреки всему, в декабре 1730 года с рыбным обозом он отправился в Москву учиться. Это был шаг, похожий на первую почти авантюрную поездку Петра I с Великим посольством для учебы в Голландии. Он странно выглядел среди детей – учеников Славяно-греко-латинской академии, а потом он стремительно ворвался в науку. Его душу палила неутолимая жажда познания. И это был его внутренний двигатель. В 1736 году он был в Германии, в Марбурге, сидел на лекциях у знаменитого философа Христиана Вольфа – светила мировой величины.

Несомненно, Ломоносов был универсальным гением, как титаны Возрождения. С легкостью он переходил от проблем химии к проблемам астрономии. Математика, физика, минералогия были так же ему доступны, как и филология или история. Конечно, такова была универсальная наука того времени, еще не знавшая современной специализации. Но в то же время универсализм был заложен в незаурядной природе Ломоносова, которому многое давалось с необыкновенной легкостью. А то, что он был великим поэтом, стало ясно уже с его ранних стихов. Ломоносов явно обладал фантастическим по тем временам чувством родного языка.

Но не поэзия, а экспериментальная наука была истинным смыслом его жизни. Как и для Петра Великого, для Ломоносова было важно только то, что добыто опытным знанием, экспериментом, что приносит практическую пользу науке, людям, Отчеству. Для огромного числа русских людей Ломоносов уже при жизни был живым воплощением победы разума, учения над невежеством и темнотой. Только свет просвещения позволил Ломоносову подняться наверх, к вершинам славы. Несомненно, он был первым русским человеком, который собственным примером показал России, как он сам писал, что можно «чести достичь не слепым счастием, но данным… от Бога талантом, трудолюбием и терпением крайней бедности добровольно, для учения». Ломоносов осознавал свое место в истории и не скромничал: «Я через шестнадцать лет одами, речьми, химиею, физикою, историею делаю честь Отечеству».

И все же его мучили многие комплексы. Он остро и болезненно ощущал свою социальную неполноценность – ведь он был выходцем из низов, ему был недоступен придворный круг. Сознавая свое величие как ученого и поэта, Ломоносов оставался в то же время обычным смертным, охочим до наград, поощрения, ласки сильных мира сего, он угождал этим сильным, льстил, унижался перед ними. Вместе с тем, в нем проявлялся гордый человек, готовый взбунтоваться, защитить свое достоинство. Наука, Академия не могли дать Ломоносову полного удовлетворения. То, что он гений, понимали не все. Вообще, значение науки и ученых в тогдашнем обществе было невелико. На Академию смотрели как на государственную контору по изготовлению планов фейерверков и проведению публичных опытов для общего развития подданных. Статус ученых был весьма низок. Любой воевода мог без дальних разговоров вышибить вон академика, приехавшего к нему с телескопом для наблюдения за Венерой или для любой другой научной надобности. Ломоносов постоянно страдал от недостатка денег. Ему казалось, что все коллеги живут лучше его. Отвечая своим недоброхотам, недовольным пожалованием Ломоносову деревни с крепостными, он писал: «Музы не такие девки, которых всегда изнасильничать можно. Они кого хотят, того и полюбят. Ежели кто еще в таком мнении, что ученый человек должен быть беден, тому я предлагаю в пример, с его стороны, Диогена, который жил с собаками в бочке и своим землякам оставил несколько остроумных шуток для умножения их гордости, а с другой стороны, Невтона, богатого лорда Бойла, который всю свою славу в науках получил употреблением великой суммы».

Но с годами разрыв между желаемым – почетом, богатством, властью – и реальностью все увеличивался. Ломоносов тратил бесценное время гения на непрерывную борьбу в Академии с академическим начальством, коллегами, на кляузы и ссоры с окружающими. Тяжелый характер, вспыльчивость и часто – чрезмерная любовь к штофу делали его невыносимым для коллег, родных, друзей, искренне любивших его. Невоздержанный на язык и руку, пристрастный и подозрительный, лишенный таланта руководить людьми, Ломоносов тем не менее стремился к власти, рвался в начальники. Особые надежды в этом деле Ломоносов возлагал на свою дружбу с Иваном Шуваловым, всесильным фаворитом Елизаветы. Трудно даже представить, насколько это были разные по происхождению, возрасту, темпераменту, положению в обществе люди. Один – человек молодой, интеллигентный, мягкий, уклончивый и одновременно беззаботный, избалованный. Другой – человек, повидавший жизнь, тяжелый, необузданный, подозрительный, честолюбивый, вечно страдающий от укусов, как ему казалось, сплошных ничтожеств и бездарностей. И тем не менее они были близки. Их объединяло то, что можно назвать просвещенным патриотизмом: вера в знания, талант, науку, просвещение и уверенность в том, что «и русским людям даны умы такие же, какими хвалятся другие народы». Шувалов восхищался гением Ломоносова, его феноменальными способностями, особенно в поэзии. Шувалов был истинным меценатом, внимательным и восторженным слушателем.

Но Ломоносову было мало восторгов Шувалова, ему требовалось, чтобы фаворит через императрицу помогал осуществлять грандиозные планы, в центре которых был он сам, несравненный Ломоносов. Он хотел стать вице-президентом Академии, настаивая, что «в Академии больше мне надобно авторитету, чтобы иностранные перевесу не имели». Шувалова же пугали деспотические замашки гениального друга. Он знал, что Ломоносов часто поступает круто, своевольно, неразумно, да порой и просто глупо. Борьба же с немцами-академиками в Академии, которую вел Ломоносов, часто выходила за рамки научной полемики, превращалась в безобразную склоку, инициатором которой бывал сам Ломоносов, опускавшийся до обыкновенного хулиганства. Поэтому Шувалов, как ни любил Ломоносова, но не решался замолвить слово перед государыней за его проект об университете и вице-президентстве, а все тянул и тянул. Приехав домой после очередной безуспешной поездки ко двору, Ломоносов пил горькую…

В 1761 году умерла императрица Елизавета, исчез из дворца Шувалов, к власти пришли новые люди. На дворе были иные времена. Однажды новая государыня Екатерина II внезапно заехала в дом Ломоносова и прошла в его кабинет. Грузный, больной и одинокий хозяин отрешенно сидел в креслах в такой глубокой задумчивости, что не заметил высоких визитеров. Ему не было и 55 лет, а он чувствовал себя глубоким стариком и готовился к смерти. Так случилось, что годы правления Елизаветы, которые Ломоносов, недовольный своим положением, судьбой, не особенно и ценил, оказались, в сущности, лучшим временем его жизни, самым плодотворным, радостным, наполненным работой, стихами, дружбой и теплом… А теперь это время кончилось. Он умер в 1765 году, убежденный, что о нем «дети отечества пожалеют». Так оно и было…


  • Бассейн м. Юго-западная ответы посоветуйте Бассейн.