Страницы истории

Русский помещик времен Елизаветы у себя дома

Неспешно, спокойно текла жизнь рядового дворянина-помещика в провинции. Он просыпался на утренней заре в спальне своего обширного деревенского дома. Помещичьи дома тех времен отличались от крестьянских изб только размерами, но не удобствами. Строились они все из одного материала – дерева. Комнаты (как говорили тогда – «хоромы») в них были низки и неуютны, с голыми деревянными стенами, потемневшими от старости и копоти. Свет с трудом пробивался сквозь маленькие слюдяные или стеклянные переплеты окон. Петровская эпоха принесла нечто новое даже в самые глухие уголки. Вернувшись в деревню со службы, дворяне привозили новые вещи, украшения. Дедовская примитивная мебель соседствовала с каким-нибудь «новоманирным» столиком или немецким стулом с высокой резной спинкой.

Бревенчатые стены и дощатые потолки с огромными щелями тоже не нравились тем дворянам, которые видели, как живут люди в Петербурге или за границей. Поэтому они приказывали обить потолки парусиной или обмазать мелом, на стенах же прибивались обои из расписных тканей. В деревне обходились не дорогими купленными обоями, а самодельными, расписанными крепостным художником, который изображал, как правило, растительный орнамент. Гобелены и ковры были только у очень богатых людей.

Услышав, что барин проснулся и вылез из-под пуховиков (спали на перине и такой же укрывались), дверь спальни открывал ближний, доверенный слуга-лакей с подносом, на котором стоял чайник с чаем или кофейник с «кофием», варенье, подогретые сливки или рюмка водки – в зависимости от вкуса и привычек господина. Другой лакей следом нес уже раскуренную трубку – привычка к табаку становилась устойчивой и модной. Курение вообще считалось полезным, особенно в сырую, холодную погоду – дым якобы согревал горло. Надев шлафрок – широкий халат, и не снимая с головы ночной мягкий колпак, барин выходил в другую комнату. Многие помещики начинали день с молитвы – в спальне или в особой комнате, в ее красном углу громоздились старинные иконы с пышными окладами. Перед иконами горела неугасимая лампада, заправленная конопляным или льняным маслом. Помещик молился, благодарил Бога за еще один дарованный ему день.

Пробуждения «болярина» давно ждал и староста, который докладывал о том, как в имении прошла ночь, какие предстоят работы в поле и по дому, выслушивал распоряжения барина. Положение старосты (управляющего) всегда было довольно сложным. С одной стороны, все требования и прихоти помещика считались для него нерушимым законом, а с другой стороны, ему приходилось иметь дело с крестьянами, учитывать реальное положение дел. Немало было старост, которые, пользуясь полным невежеством барина в сельском хозяйстве, обманывали, обворовывали его, злоупотребляли доверчивостью господина, чтобы прибрать власть к рукам и стать маленьким диктатором в деревне. Но встречались помещики, которые вникали во все тонкости сельского хозяйства, с раннего утра садились на коня и объезжали свои владения, зорко посматривая, нет ли порубок в их лесу, потравы в полях. Известно, что крестьянам больших имений жилось легче, чем малых. В крупных поместьях контроль был слабее и, как правило, барщина легче.

Помещик завтракал обычно с семьей и гостями, которые часто подолгу живали у него в особых покоях или в отдельных пристройках – флигелях. С давних пор при богатых помещиках жили обедневшие родственники, соседи – приживалки, которые часто исполняли роль шутов, становились предметом довольно грубых шуток. Частым гостем барина бывал и местный батюшка – священник приходской церкви. Хотя священник и был свободным человеком, но он во многом зависел от хозяина земли, на которой стоял храм, постоянно требовавший ремонта, пожертвований на утварь, иконы. Обед затягивался надолго. Как писал Пушкин, «нескоро ели предки наши», смены блюд следовали непрерывной вереницей. Кушанья отличались простотой, были обильны и жирны. Крепостные поварихи искусно готовить не умели, а повар – выученик какого-нибудь столичного французского повара – встречался редко и стоил не меньше, чем свой куафер-парихмахер, умевший завивать волосы. Впрочем, в деревне одевались и причесывались попроще. Здесь, вдалеке от строгой власти, можно было не нацеплять на голову каждый день парик, редко надевали и нарядный кафтан из шелка или бархата. Из-под него виднелся безрукавный камзол и белая полотняная рубашка без воротника с пышным жабо – оборкой на груди. Вспомните по кинофильмам лихих дворян-дуэлянтов в таких белых рубашках со шпагами в руке.

Послеобеденное время по русской традиции – время отдыха. Всюду наступало сонное затишье. Все спали: барин – в спальне, дворовые – в тени на земле или у порога дома. Вечера проходили довольно скучно. В полутемной гостиной – восковые свечи были дороги – барин сидел с гостями, играли в карты, пили чай, слушали рассказы, сплетничали о соседях. Новости из столиц получали через письма родственников, приятелей, приказчиков, да из старых номеров «Санкт-Петербургских ведомостей», которые изредка доходили до глухих дворянских гнезд. Известно, что наиболее интересные статьи переписывали и передавали друг другу. Характерные для XIX века музыкальные вечера еще не вошли в моду, да и иностранные инструменты многим были недоступны.

Вечером спать ложились рано – как только темнело. Зевая, барин отправлялся к своим пуховикам. Слуги обходили хоромы, проверяли запоры, ложились на войлоке у дверей спальни барина или в людской на полу и лавках. С улицы слышался лишь лай собак, стук в деревянную доску или треск трещотки – это сторожа, обходя усадьбу, отпугивали лихих людей. В доме только тускло светила лампада, начинали шуршать мыши да выползать из своих щелей тараканы и клопы – верные спутники человека XVIII века, которые порой долго не давали уснуть.

Издали помещичья усадьба казалась скопищем построек, замыкающих широкий и грязный двор. К дому пристраивались людские избы, где в тесноте и грязи жили слуги – дворовые люди. Вокруг двора громоздились разные хозяйственные постройки: сараи, погреба, конюшня, псарня и т. д. Домашним хозяйством, как правило, руководила сама помещица, давая распоряжения ключнице – доверенной холопке, которая ведала припасами. Работы всегда было много. Дворовые не только готовили еду на день, но и занимались заготовками – крестьянки приносили из леса ягоды и грибы, в саду созревали яблоки и груши, на огороде поспевали овощи. В девичьей целыми днями работали над пряжей и шитьем крепостные девушки. Осенью, когда убрали хлеб, любимым занятием помещика становилась псовая охота.

Иначе жили крепостные. Деревянный дом с маленькими окошками, затянутыми бычьим пузырем, казался темной пещерой, куда попадали через низенькую, обитую рогожами дверь. Единственная, без перегородок горница с земляным полом, иконами в красном углу и мебелью – столом и лавками вдоль стен – отапливалась по-черному, то есть печь не имела трубы. Дым уходил наверх в темную мглу. Привычных для нас потолков не строили, и внутренняя часть крыши служила потолком. Черное отопление позволяло лучше согреть дом. Дров на черную печь шло в два раза меньше, чем на печь с трубой. Заготовка дров с одним только топором, при отсутствии в те времена привычных нам пил, была делом хлопотным и долгим.

Возле печи – места работы хозяйки с раннего утра до вечера – строились полати, то есть помост, который упирался одной стороной на печь, а другой – в стену дома. На полатях спали дети, старики же забирались на лежанку печи – самое теплое место. Под полатями на зиму селили телят, овец. На этом узком пространстве, освещаемом вечером лучиной, и протекала жизнь русского крестьянина первой половины XVIII века. Так жили государственные, дворцовые, помещичьи крестьяне. Всем им хлеб доставался в тяжком труде на поле, в непрерывной борьбе с природой. Все они боялись недорода, ранних заморозков, долгих дождей. Нередко они с тревогой всматривались в небо, если очень долго не было дождей. Жизнь людей XVIII века, и особенно крестьян, была коротка: недоедание, болезни, несчастные случаи обрывали ее задолго до 35—40 лет. Но все же хуже всех приходилось крепостным крестьянам. Их жизнь часто зависела не только от природы, но и от помещика – полновластного хозяина своих крепостных.

Легенды и слухи

Ванька Каин, или московский оборотень

Имя вора и разбойника Ваньки Каина стало нарицательным еще в XVIII веке. Любопытно, что Каин прославился не только беспримерными злодеяниями, убийствами, обманами, но и … писательством, литературной деятельностью. В какой-то момент, отбывая каторгу в Рогервике (ныне порт Палтийски, Эстония), он надиктовал одному из своих грамотных товарищей рифмованные записки о своих приключениях. Мемуары эти были такие же лихие, талантливые и нахальные, как и сам Ванька. История эта началась тривиально – с доноса. В декабре 1741 года вор и разбойник Ванька Каин добровольно явился в московскую полицию (так называемый Сыскной приказ) и подал челобитную, в которой признавался, что он вор и грабитель и что, горько раскаиваясь в своих преступлениях, он просит власти дать ему шанс «ко исправлению» и «во искупление» содеянных им злодейств готов выдать полиции всех своих товарищей. Затем в сопровождении отряда солдат он начал ходить по известным ему притонам и хватать преступников, которых до этого безуспешно разыскивали по всей стране. Вступить на стезю добродетелей знаменитого уголовника вынудили суровые обстоятельства…

А до этого биография Ваньки Каина (в миру – Ивана Осипова) складывалась вполне банально. Крепостной купца Филатьева из Ростовского уезда был определен в московский двор своего помещика, пожил там несколько лет, а потом решил бежать, ограбив (с сообщником по кличке Камчатка) хозяина. Сообщники, сделав свое дело, скрылись в одном из притонов. Но Ваньке не повезло. Он вышел из убежища – и тут же попался дворовому Филатьева, который сгреб юношу и поволок его домой, к разъяренному барину, который посадил вора в холодную. Однако тут Каин, проведав от знакомых дворовых, кричал «Слово и дело!» – клич доносчиков. В полиции он донес на господина, что его дворовые убили солдата и спрятали его тело, хотя хозяин даже и не знал об этом. Донос подтвердился, и Ванька в награду за это получил вольную. И началась преступная карьера Каина. Он сразу же стал выделяться из московского ворья редкой изобретательностью, тонким знанием человеческой психологии, умением импровизировать. Особых успехов Ванька достиг в тонком, требовавшем тренировки и таланта «карманном мастерстве», умел ловко и незаметно вытаскивать из карманов ротозеев деньги, платки, табакерки и часы – по тем временам настоящее состояние. Воровская кооперация, солидарность играли в преступной жизни Каина и его сообщников большую роль. Летом Каин и многие ему подобные отравлялись на традиционные «гастроли» по городам и ярмаркам, где воровали, грабили, убивали. Как-то осенью 1741 года заскучал Каин от опасной воровской жизни и решил, как уже рассказано выше, пойти «с повинкой» в полицию и предложить властям сотрудничество. Сохранился первый отчет (за 28 декабря 1741 года) протоколиста, который с солдатами ходил с Ванькой по притонам и хватал бывших соратников Каина: «Он же, Каин, близ Москворецких ворот, указал печеру (пещеру. – Е. А.) и сказал, что в той печере мошенник беглый извощик Соловьев Алексей, и в той печере оного Соловьева взяли, у него же взяли из кармана доношение, в котором написано рукою ево, что он знает многих мошенников и при том написан оным мошенникам реестр». Иначе говоря, Каин с солдатами влезли в «печеру» в тот самый момент, когда Соловьев заканчивал список «товарищей» для сдачи их полиции. Возможно, Каин не случайно начал облаву с Соловьева. Он знал о намерениях беглого извозчика и решил его опередить – в реестре Каина сам Соловьев был отмечен одним из первых…

По наводке Каина солдаты брали один притон за другим. С февраля 1742 года Каин получил право сам, без начальников, заниматься облавами. И тут он развернулся вовсю: нанял на Зарядье дом, ставший местом, куда приводили пойманных воров, где их дальнейшую судьбу решал сам Каин – отпустить или сдать в полицию. Сюда заходили чиновники Сыскного приказа, доносчики, просители, вообще нужные люди. Тут же шла большая карточная игра. Словом, недалеко от Кремля открылось уникальное частное сыскное бюро, точнее настоящая легальная «малина» большой банды воров, грабителей и убийц. Ванька стал настоящим оборотнем. Как было записано потом в его деле, «доноситель Иван Каин под видом искоренения таких злодеев, чинил в Москве многие воровства и разбои, и многие грабительства». Из материалов этого дела следует, что Каин окружил себя не только преступниками, но и богатыми клиентами. Он охотно обслуживал высокопоставленных персон, у которых случались несчастья – дом обворовали, родственника ограбили, слуга бежал. Полиция, как и всегда, разводила руками, а Ванька действовал. через своих людей в воровском мире он быстро находил украденное и затем небескорыстно возвращал вещи и ценности хозяину. И так это нравилось почтенным москвичам, что в 1744 году Каин получил охранную грамоту от Сената, которая предписывала всем властям и частным лицам «Каину в поимке злодеев обид не чинить и напрасно на него не клеветать». Так Каин стал неуязвим для всех и на 5 лет превратился в настоящего короля преступной Москвы!

Пересказывать «подвиги» Каина – все равно что цитировать современную уголовную хронику. Главное – борьба Каина с преступностью тесно переплеталась с нею же. Для «отчетности» он ловил мелких воришек, с крупных брал дань, давал «крышу» купцам и ремесленникам, порой наказывал их за строптивость или, узнав постыдные тайны их обогащения, шантажировал. Подпольные ремесленники и контрабандисты души в нем не чаяли – он был их покровитель и пастырь. Конкурентов «своих» предпринимателей он безжалостно сдавал полиции или сам убивал. Постепенно вокруг него образовалась «старая гвардия» головорезов – около 40 проверенных и верных людей. С ними, да с отрядом солдат, Ванька совершал «торговые инспекции» по Москве: проверял, не обвешивают ли торговцы солью бедный народ (и находил, что, действительно, обвешивают!), хватал торговцев запрещенным товаром и воришек в рядах. Когда он уставал от дневной «законной деятельности», то выходил ночью с кистенем «руку правую потешить», совершал налеты, грабил, убивал, брал заложников и волок их к себе в Зарядье, где поутру ждал родственников с деньгами. Впрочем, Каин не был особенно жаден до денег – их у него было довольно. часто он шел на «дело», движимый страстью авантюриста, который испытывает удовольствие от опасности и скучает без риска.

Ясно, что, живя в тяжких грехах, Ванька понимал, что ему грозит опасность разоблачения, и делал все, чтобы избежать эшафота. Из дела Каина видно, что он дружил с сильными мира сего – чиновниками Сыскного приказа, полиции, Сената. Дружба была взаимная – он платил им деньгами и услугами, они его всячески покрывали. Сращение власти и уголовщины было полным. Позже Каин показал, что чиновники, «за то, чтоб ево остерегали, даривал им и многократно в домах у них бывал и, как между приятелей обыкновенно, пивал у них чай и с некоторыми в карты игрывал». Дарил он чиновникам и конфискованные у воров вещи, которые раскладывал (для удобства выбора) на столе в судейской комнате – так сказать прямо на алтаре правосудия, посредине которого стояло «зерцало» Петра Великого с законами империи!

Как-то раз Каин «для непотребного дела сманил», а потом, как ненужную тряпку, выбросил 15-летнюю дочь солдата. Отец девушки сумел подать жалобу и на Каина, и на чиновников, его покрывавших. Началось следствие в тайной полиции. Каин, не привыкший к «суровству», испугался и стал давать показания. Пошли аресты, допросы, дело закрутилось. Между тем руководство Сыскного приказа, на котором «подрабатывал» Каин, во что бы то ни стало хотело заполучить Каина к себе. чем могло закончиться для Ваньки это расследование, объяснять не надо. Но московский генерал-полицмейстер Татищев оказался человеком порядочным и умным – Ваньку в Сыскной приказ не отдал, а караулы приказал удвоить… Дело тянулось долго-долго. Только в 1755 году Каина приговорили к смерти. Однако поскольку при Елизавете никого не казнили, то Каину «навели красоту»: вырвали ноздри, выжгли на лбу «В», на левой щеке – «О», а на правой – «Р» и, заклепав в кандалы, отправили «в тяжкую работу» на каторгу в Рогервик, где он и надиктовал свои мемуары – одну из любимых народом книг. Но что примечательно – каторга не место для отдохновений, видно, и там Каин пристроился. Как писал служивший конвойным офицером в Рогервике А. Т. Болотов, те из преступников, кто имел деньги, «дикий» камень не ломали и в порт его не таскали, а жили припеваючи в выгороженных в казарме каморках. Из высокопоставленных сообщников Каина никто на каторгу не попал, кто-то был уволен, кто-то переведен в другую канцелярию, кто-то отделался испугом…


  • Продажа запчастей для комбайнов new holland crops.ru/brands/15/.