Страницы истории

Проблема некапиталистических экономических систем и ее решения

Политэкономия возникла как наука о капиталистических и только капиталистических экономических отношениях. Никаких других экономических отношений она долгое время не знала. Как мы уже видели, первым, кто обратился к изучению иных, кроме капиталистических, экономических отношений был Р. Джонс. К. Маркс и Ф. Энгельс прекрасно понимали, что кроме капиталистической системы экономических отношений существуют и другие системы, качественно отличные от буржуазной, и что они тоже нуждаются в исследовании. Помимо теории капиталистической экономики должны существовать теории и иных экономик.

Ф. Энгельс впервые ввел разграничение между наукой о капиталистической экономике — политэкономией в узком смысле слова — и наукой обо всех вообще экономических системах — политэкономией в широком смысле. Политэкономия в узком смысле является частью политэкономии в широком смысле наряду с другими ее частями, для обозначения которых Ф. Энгельс также употреблял термин «политическая экономия», сопровождаемый названием экономической системы, являющейся объектом исследования.

«Политическая экономия, в самом широком смысле, — писал Ф.Энгельс, — есть наука о законах, управляющих производством и обменом материальных жизненных благ в человеческом обществе». И тут же он подчеркивал, что политическую экономию в широком смысле нельзя понимать как одну, единую универсальную экономическую теорию, как теорию экономики вообще. Она неизбежно должна включать в свой состав столько теорий, сколько имеется особых систем общественного производства.

«Условия, при которых люди производят продукты и обмениваются ими, — писал Ф. Энгельс, — изменяются от страны к стране, а в каждой стране, в свою очередь, — от поколения к поколению. Политическая экономия не может быть поэтому одной и той же для всех стран и всех исторических эпох... Кто пожелал бы подвести под одни и те же законы политическую экономию Огненной Земли и политическую экономию современной Англии, — тот, очевидно, не дал бы ничего, кроме самых банальных общих мест. Таким образом, политическая экономия по своему существу — историческая наука. Она имеет дело с историческими, т.е. постоянно изменяющимся материалом, она исследует прежде всего особые законы каждой отдельной ступени развития производства и обмена, и лишь в конце этого исследования она может установить немногие, совершенно общие законы, применимые к производству и обмену вообще».

Введя понятие политэкономии в широком смысле, Ф. Энгельс одновременно указывал, что такой науки пока не существует. «Однако политическая экономия как наука об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых, соответственно этому, в каждом данном обществе совершается распределение продуктов, — политическая экономия в этом широком смысле еще только должна быть создана. То, что дает нам до сих пор экономическая наука, ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа производства...».

За годы, прошедшие с тех пор, в мире произошли колоссальные изменения. Но они меньше всего затронули положение дел в рассматриваемой области, несмотря на то, что представление об историческом характере экономики получило некоторое распространение и за пределами марксистской экономической науке. Исторический подход к экономике был свойствен представителям новой (молодой) исторической школы в политэкономии, в частности Карлу Вильгельму Бюхеру (1847 — 1930), и целому ряду других экономистов. Однако, хотя отдельные попытки и предпринимались, никому из экономистов не удалось до сих пор создать теории ни одной докапиталистической экономической системы.

В результате в западной экономической науке и до сих пор продолжают существовать отчасти в прямом, отчасти в завуалированном виде те взгляды, которые были охарактеризованы в конце подраздела, посвященного А. Смиту и Д. Рикардо. По-прежнему многие западные экономисты (и не только экономисты) убеждены, что рыночные капиталистические отношения, а тем самым и их законы являются единственно естественными и, соответственно, вечными, а все прочие отношения порождены насилием и искусственны. Отсюда нередко делается вывод, что только капиталистические отношения являются экономическими, а все прочие — неэкономическими. С такой точки зрения единственной экономической теорией может быть только теория капиталистической экономики.

С последним тезисом в определенной степени были согласны и некоторые из марксистов. Так, например, Н.И. Бухарин в работе «Экономика переходного периода» (М., 1920; послед. изд.: Избранные произведения. М., 1990) доказывал, что политическая экономия есть наука исключительно лишь о товарном хозяйстве и поэтому «конец капиталистически-товарного общества будет и концом политической экономии».

Решительно высказал свое несогласие с такой точкой зрения В.И. Ленин в «Замечаниях на книгу Н.И. Бухарина «Экономика переходного периода»» (Ленинский сборник. XI. М.-Л., 1929). И Н.И. Бухарин был не одинок, что наглядно показала дискуссия об исторических границах предмета политической экономии, происходившая в начале 1925 г. (См.: Что такое политическая экономия? (Доклад И.И. Скорцова-Степанов. Прения) // BKA. Кн. И. М., 1925). И.И. Скворцова-Степанова, отстаивавшего взгляд, согласно которому политическая экономия есть наука обо всех способах производства, поддержали тогда A.A. Богданов и известный историк академик Михаил Николаевич Покровский (1868 — 1932). Против этого тезиса, помимо Н.И. Бухарина, выступило значительное число виднейших экономистов: Шолом Моисеевич Двойлацкий (1893 — 1937), Александр Феликсович Кон (1897 — 1941), Лев Натанович Крицман (1890 — 1937), Валериан Валерианович Осинский (наст. фам. — Оболенский) (1887 — 1938), Евгений Алексеевич Пребраженский (1886 — 1937).

Правда, в ходе дискуссии Н.И. Бухарин несколько уточнил свою точку зрения. Он не отрицал, что, кроме товаро-денежной, прежде всего капиталистической, экономики, существует и иная экономика — натуральная и что последняя может стать объектом теоретического изучения. Однако при этом он подчеркивал, что натуральная экономика столь резко отлична от капиталистической, что теория этой экономики, если она будет создана, не может быть названа теоретической экономией, не будет представлять собой политическую экономию. Политическая экономия есть теория только капиталистического хозяйства.

По внешности совсем иного взгляда придерживаются сторонники неоклассического направления в экономической науке, оформившегося в последней трети XIX в. в трудах Уильяма Стэнли Джевонса (1835—1882), Карла Менгера (1840—1921), Альфреда Маршалла (1841—1924), Джона Бейнса Кларка (1847—1938) и др. В основу его легла теория предельной полезности. Это течение именуют также субъективной школой в экономике, маржинализмом (от франц. marginal — предельный), формальной экономической теорией, или просто формальной экономикой.

Признавая факт создания маржинализма на основе обобщения данных, относящихся к капитализму, сторонники этой концепции в то же время утверждают, что она является не специальной теорией капиталистической экономики, а теорией экономики вообще, универсальной экономической теорией, в одинаковой степени применимой к любой экономической системе.

И внешне маржинализм действительно выступает как универсальная теория, не несущая в себе ничего специфически капиталистического. Исходный пункт его — не понятия товара, товарообмена и рынка, как в теориях классической политэкономии, а положение об ограниченности числа благ (вещей, услуг) и необходимости их экономного использования. Но это только внешне. В действительности же маржинализм представляет собой своеобразное, крайне абстрактное выражение капиталистических и никаких иных экономических отношений.

Маржиналисты прямо не отрицают существование и иных, кроме капиталистической, экономических систем. Но когда формальные экономисты настаивают на том, что их теория универсальна, то тем самым они отрицают качественное различие между экономическими системами, сводят его к различиям в степени, к количественному различию. А так так их теория выражает реалии лишь капиталистической экономики, то тем самым они практически сводят все экономики в конечном счете к капиталистической.

В период перестройки и после него взгляды западных экономистов по рассматриваемому вопросу были подхвачены и стали упорно пропагандироваться и навязываться нашему обществу не только журналистами, всевозможного рода публицистами, но и специалистами в области экономики. Причем пропагандироваться ими стали не утонченные взгляды маржиналистов, а самые примитивные. Одни утверждали, что никакой экономики, кроме рыночной, капиталистической, вообще быть не может. Другие допускали существование наряду с естественной капиталистической системой систем искусственных, неестественных. Третьи умудрялись сочетать первую точку зрения со второй.

Выше уже была рассмотрена концепция Л.М. Тимофеева, вызванная к жизни потребностью оправдать коррупцию и выставить коррупционеров в роли благодетелей. Коррупцию в России оправдывают далеко не все, но все три перечисленные выше точки зрения имеют у нас массу сторонников.

Вот, например, что писал доктор экономических наук (ныне — член-корр. РАН) Николай Петрович Шмелев еще в 1989 г.: «...Законы природы и законы экономики — это одно и тоже... Либо сила, либо рубль — иного выбора в экономике не было и нет от века, от Адама и до наших дней. Не мы первые (и не мы последние), кто пытался сделать ставку на силу... Люди жили до нас и будут жить после нас. И неужели мы еще недостаточно убедились, что стимулы к добросовестному, творческому труду везде, во всем мире, одинаковы, будь то Америка, или Япония, или Европа, или Соломоновы острова? Да-да — одинаковы!».

Исходя из такого убеждения, Н.П. Шмелев устраивает головомойку египетским фараонам, которые вместе того, чтобы следовать законам рынка, силой принуждали людей строить совершенно нерентабельные пирамиды. И Рим просуществовал всего каких-то 12 веков лишь потому, что вместо рубля сделал ставку на силу. Остается при этом совершенно непонятным, какая же сила заставила пренебречь рублем Адама и Еву, т.е. первобытных людей.

Сходных мнений придерживается и другое светило нашей экономической науки — академик Николай Яковлевич Петраков. На первых страницах книги «Русская рулетка. Экономический эксперимент ценой 150 миллионов жизней» (М., 1998) он категорически утверждает, что рынок органически присущ экономике, что экономика без рынка невозможна. Снова возвращаясь к этому вопросу, он пишет: «Выше мы уже имели основания поверить в неизбежность рынка как формы существования экономики. Рынок невозможно отменить, закрыть, уничтожить, как невозможно отменить заход и восход Солнца, пока существуют Земля и Солнце».

Но одновременно мы узнаем, что рынок возник не сразу, что «он представляет собой одно из важнейших достижений цивилизации». Далее сообщается, что «тот или иной строй экономических отношений отличается от другого (например, первобытно-общинный от рабовладельческого, феодальный от буржуазного) мотивацией поведения участников хозяйственного процесса. Это — основополагающий момент». Но ведь если экономика может быть только рыночной, то никаких других мотивов хозяйственной деятельности, кроме рыночных, быть не должно. Именно из этого исходил Н.П. Шмелев, когда утверждал, что стимулы к труду везде одинаковы. Он, по крайней мере, в этом был последователен, чего не скажешь о Н.Я. Петракове, который, кстати, в другой своей работе писал о наличии у человека «естественного, органически соответствующего природе человека импульса» к продолжению производственной деятельности.

Таким образом, у Н.Я. Петракова в «Русской рулетке» получается, что, с одной стороны, экономика может быть только рыночной и ни какой иной, а с другой — могут существовать и существуют качественно различные экономики: первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, буржуазная, в которых действуют разные мотивы хозяйственной деятельности.

Буржуазная экономика — бесспорно рыночная, в ней действуют рыночные стимулы. В других экономиках действуют иные, выходит, нерыночные мотивы. Значит, они являются нерыночными экономиками. И, наконец, Н.Я. Петраков прямо признает, что в СССР не было рынка, что советская экономика был нерыночной, безрыночной. Выходит, что восход и заход солнца можно все же отменить.

Стремясь обосновать взгляд на рыночную экономику как единственно могущую существовать, Н.Я. Петраков заявляет, что в противном случае пришлось бы допустить, что рынок есть «историческая случайность или промежуточная форма экономических отношений». Но рынок — явно не случайность и не промежуточная форма экономических отношений. Отсюда вывод, что рынок — всеобщ и вечен.

Но ведь возможен и еще один ответ: рыночная экономика —закономерно возникшая историческая стадия в развитии человеческой экономики. И только такой ответ согласуется с фактическим материалом. Как уже отмечалось, нельзя смешивать экономику с рынком и рыночную экономику. Рынок возник довольно давно, а рыночная экономика, а таковой является только капиталистическая, появилась всего лишь пять, самое большое шесть веков тому назад, причем долгое время она существовала лишь в одной ограниченной области земного шара. А капиталистической экономики предшествовало несколько качественно отличных от нее экономических систем. И некоторые из них к настоящему времени довольно детально изучены. В частности, это относится к первобытной экономике.


  • Самая актуальная информация спецодежда на сайте.