Страницы истории

ПОЭЗИЯ НА СКОРУЮ РУКУ

Другое плутовское дитя, падчерица матери-поэзии — стихотворная импровизация.

Миклош Семере во время поездки в Париж в 1837 году слышал выступление одного импровизатора. В своих путевых заметках он называет его "поэтом-скороделом".

"О заданном предмете, — пишет Семере, — несколько драматических сцен стихами излагал, сопровождая сие актерскими жестами, также слагал стихи на заданные рифмы, под конец три избранные темы на три листа записав, и как публика выкликала, то на одну, затем на другую и так все три декламировал. В отношении прочего сие отстоит от поэзии столь далеко, как словарь от Гомера, каменья от строения, щепа от древа живого, как звезда, что дети с конца прутика вверх запускают, от звезды, коя в небе блещет".

Интересно, что это стихоблудство более всего развилось именно в Италии на родине Данте, Петрарки, Тассо и Ариосто, возможно, как раз потому, что они были так далеки от профессиональных импровизаторов, как Гомер от словаря. Даже Йожефа Ковача108, поэта прошлого века, известного под именем "кузнец рифмы", нельзя причислить к ним, потому что, хоть он и владел импровизацией, все же большая доля его поэтического урожая родилась на письменном столе. (Под "большей долей" я понимаю не глубину содержания, а совершенство его рифмы.)

Крась себя, крась! Чтобы за сафьян

Желтая кожа на роже сошла, не в изъян.

Красься, натирайся, чтобы цвела сафьяном,

Желтой кожи образина не слыла б изъяном.

Венгерские газеты столетней давности упоминают некоего Хенкаи, известного латинскими импровизациями "скороплета". Многие также помнят и Самуэля Керекеша, редактора марошвашархейской газеты, на банкетах он мог до утра, не зная усталости, творить стихотворные тосты. Шутка Виктора Ракоши ("Керекеш Самуэль, я тебе дивуэль") уже стара и настолько заезжена, что я едва смею ее здесь упомянуть.

В Италии импровизаторство процветало на протяжении веков. Невозможно себе представить, насколько они были популярны. Ими восторгались не только в народе, их приглашали к столу даже радетельные особы. Кому теперь знакомо имя Серафино Аквилано? А ведь в свое время этот поэт-импровизатор, живший в 1466-1500 годах, был так известен, что из-за него воистину соперничали властители Италии. Даже Цезарь Борджиа был горд держать при дворе столь признанного поэта-скородума, о котором самые ярые его поклонники трубили, что он-де выше самого Петрарки. А разве помнит кто-нибудь имя Бернардо Алкотти?

Сам народ наградил его, попросту присвоив ему имя Единственный (L'unico). Когда он отправлялся из Рима в поэтическое турне, в каждом удостоенном такой чести городе закрывались лавки, словно был праздник; и все от мала до велика собирались вкруг него. Самым известным импровизатором позднейших времен был Бернардино Перветти (1681-1747). Его современники пишут, как он импровизировал свои стихи: глаза его загорались, виски пульсировали, он менялся в лице, а когда заканчивал импровизацию, был полумертв, как бы пробуждаясь из бессознательного состояния. Его сравнивали с аполлоновыми прорицательницами, теперь бы сказали, что он импровизировал в трансе. Кроме всего прочего он преподавал право в Пизе, поэтому ему не доставляло труда, помимо лирических стихов, сыпать трескучими ямбами в любом количестве и на любую тему из юриспруденции и философии. В 1725 году ему присвоили звание римского гражданина и "увенчанного лаврами поэта". Достойный стихоплет взошел на Капитолий, где на голову ему водрузили венок. (Его избранные скороделки вышли во Флоренции в 1748 году под названием "Saggi di poesie" ("Образец поэзии").)

Менее шумным образом достиг известности Марк-Антонио Зуччи. Он начал вундеркиндом не в поэзии, а в науке: ему едва минуло 13 лет, когда он, закончив университет, организовал публичный диспут о философских тезисах. Импровизаторский талант проявился у него позднее. Он возвысился до того, что стал способен моментально высечь сотню терцин на заданную тему. Если ему предлагали конечную рифму сонета, он тут же приделывал к ней самый сонет, да не один, а пять-шесть. Он скончался в 1764 году в высоком священническом сане как аббат Монте Оливеро.

Зуччи не волновали лавровые венки, раздаваемые в Риме. С тем более жгучей жаждой бросился за наградой неаполитанец Лодовико Серио. На свою беду он вступил в схватку с женщиной, и она унесла пальмовую ветвь; это была известная Маддалена Морелли, о которой еще пойдет речь. Возмущенный Серио сгоряча обвинил Рим и коллегию кардиналов в том, что они отдали венок незаслуженно, только потому, что она женщина и к тому же красивая женщина. Конечно, ему пришлось с огромной скоростью умчаться из Рима домой в Неаполь. Здесь он ударился в политику и до старости оставался воинственным республиканцем; возможно, его жизнь продлилась бы и в XIX веке, если бы в 1799 году старый скоромол не оставил бы своих зубов в скоропалительной драке с роялистами.

XIX век оставался такой же теплицей для сего своеобразного разведения литературных грибов, как и промелькнувшие столетия. Впереди шли два добрых друга: Бенедетто Сестини (1792-1822) и Томазо Сгрицци (1788-1836). Первый в своем лице соединял художника, архитектора и математика, кокетничал с высокой поэзией и даже написал повествовательную поэму об одной из фигур Дантова Чистилища — историю Пиа де'Толомеи. Второму Италия была тесна, он уехал в Париж, там добился огромного успеха благодаря своей чудесной способности импровизировать целые стихотворные трагедии на заданную публикой тему. Таким же даром владел и Лодовико Сиккони (1807-1856), он тоже попал в Париж и там импровизацией ряда трагедий заработал деньги и славу.

Можно было бы перечислить еще целую страницу имен итальянских импровизаторов, особенно если взять в расчет еще и народных поэтов, которые не претендовали на лавровые венки, а вполне довольствовались вниманием толпы к их виршам на ярмарках и на улицах. Сейчас их имена ничего не говорят. Их импровизации замерли вместе с вымолвленным словом; если же находился удивленный меценат, который собрал и издал в спешке записанные скороделки, то сейчас они невыносимо скучным чтивом пылятся на полках библиотек.

Способность итальянцев к импровизации объясняет то, что комедия "дель арте", которую напрасно пытались привить на другой сцене, могла зародиться только на итальянской земле, потому что оканчивалась всегда тем, что актеры "импровизировали" со сцены заранее выученный текст. Актеры другой национальности просто неспособны на то, чем Веринацци, эдакий Карлинье, баловень итальянской сцены в Париже, в течение 42 лет очаровывал французов. Он был способен импровизировать все пять действий целиком, никогда не впадая в скуку и всегда потешая публику.

Если сведущего в литературе француза спросить, кто для него самый известный импровизатор, он без колебаний ответит, что Прадель. Полное имя этой парижской известности Пьер-Мария-Мишель-Эжен Куртре де Прадель; он появился на свет в 1777 году и дожил до 80 лет. Поначалу он готовился завоевать лавры в серьезной литературе, но успеха не снискал. Затем он открыл в себе способность к импровизированию стихов и тем обрел успех и деньги. О нем ходил слух, что он превзошел самых лучших импровизаторов Италии. Представление о его способностях дают три брошюры, содержащие стенограммы его импровизаций. Вместо объяснений достаточно привести названия этих брошюр.

"Пожар в Салинзе", поэма, импровизированная за 17 минут 28 августа 1825 года (8 страниц в одну восьмую листа).

"Мольер и Мигнар в Авиньоне", водевиль в одном действии, импровизирован за 5 часов 10 минут в парадном зале авиньонской ратуши на тему, заданную публикой (32 страницы в восьмую долю листа).

"Один эпизод варфоломеевской ночи", импровизировано 19 марта 1834 года в театре на улице Шантерин (16 страниц в восьмую часть листа).

К старости таланта его поубыло, денег тоже. В Париже он надоел, уехал в Германию и там на модных курортах импровизировал перед подражающей французам знатью. Здесь его дела пошли тоже плохо, и престарелый бард в 1857 году в Висбадене завершил грустный спектакль собственной жизни, сложив за свою долгую жизнь сто пятьдесят скороделок.

В противовес старейшему французскому виршеплету вызову из мрака забвения самого юного — десятилетнего Франсуа де Бушато. Он был сыном парижского актера, родился в 1645 году. Ему едва минуло пять лет, когда он уже говорил на нескольких языках, в восьмилетнем возрасте познакомился с древнегреческими и латинскими классиками. На десятом году стал балованным любимцем парижских салонов как необыкновенной легкости импровизатор. Его стихотворные импровизации записывались и печатались в тогдашних газетах. Ему прискучили многочисленные выступления в Париже, он пожелал в Англию, чтобы научиться английскому. Французский посол взял с собою в Лондон крохотную галльскую знаменитость. И в английских салонах он стал любимцем дам, они сажали его на колени и гладили, лаская. Однажды на коленях у одной прекрасной английской леди у галантного юного джентельмена вырвались такие стихи:

На коленах твоих вдохновляют боги,

Тысячи стихов мало прелесть твою воспеть,

Пока Аполлон мою лиру настраивал,

Ах, разбойник Амур стрелою успел попасть109.

Если перевод и слаб, то оригинал совсем неплох, конечно, применительно ко вкусам того времени. Сколько взрослых поэтов-академиков не могло умнее свести воедино аполлонову лютню, стрелу Амура и прочую мифологическую чепуху в этом роде.

В Англии национальным чемпионом стихотворной импровизации был Теодор Хук, который, впрочем, имел доброе имя автора пьес и романиста, редактора популярной газеты, а потому стал главным сборщиков налогов и казначеем на колониальном острове Маврикия (1788-1841). Кто слышал его импровизации, писали о нем, что не могли себе представить такого ослепительного фейерверка человеческого ума, если сами не были тому свидетелями. Он импровизировал не только стихи, но и музыкальное сопровождение на фортепиано. Тут же перед роялем он моментально слагал целые небольшие оперы в заданных публикой стихотворных формах и размерах. Однажды он развлекал целое общество в шестьдесят человек составлением нескольких эпиграмм на каждого из присутствующих с соответственным музыкальным сопровождением.

Он был в милости у герцога-регента, который и вознаградил его за доставленные удовольствия, назначив главным сборщиков налогов и казначеем на остров Маврикий с годовым окладом 2000 фунтов. Но один из его чиновников совершил растрату, а ему пришлось отвечать, его вызвали на родину и посадили в долговую тюрьму. Только годы спустя ему удалось выйти на свободу, после чего он зарабатывал на хлеб редактированием газеты.

Среди театральных творений Хука было одно и на венгерскую тематику "Tekeli or the siege of Mongratz" ("Текей или осада Монграца"). Поскольку он свершил его в шестнадцатилетнем возрасте, не стоит его упрекать в чудовищном искажении, которое он допустил в отношении имений Текей и крепости Мункач110.

Среди немецких стихотворцев-импровизаторов наиболее известным был Даниэль Шенеманн. Он также и пример тому, вместе с итальянцем Перветти, как во время импровизации впадают в транс. Шенеманн сознательно вызывал состояние транса. Когда, например, ему приходилось импровизировать о смерти, он брал в руки череп, устремлял на него глаза, при все увеличивавшемся вплоть до обморока сердцебиении импровизировал стихи, да так скоро, что их едва успевали записывать. Его расцвет приходится на 1720 год, когда ему довелось выступать даже перед прусским королем. Однажды ему надо было сложить стихи на королевского библиотекаря. Тот откликался на латинизированное имя Брунсениус. Шенеманн совершенно неожиданно восславил заслуги господина библиотекаря в десяти строках, в чем, собственно, не было бы ничего особенного, если бы первая строка не начиналась бы на букву "б", вторая на "р", третья на "у" и так далее, пока не получилось полного имени удостоенного такой чести мужа. В другой раз король возложил на него задачу воспеть великую катастрофу, случившуюся в Берлине, когда на воздух взлетела пороховая башня, случилось это как раз в том же году. Шенеманн, помолившись, впал в транс и отрубил 21 строфу об этом печальном событии.

Вне сомнения, что эти молниеносные поэты отличались необычным природным даром: ей богу, их вполне может слушать тот, кто находит удовольствие в подобных цирковых зрелищах. В цирке актеры играют на скрипке, стоя вверх ногами, этого не мог бы сделать даже Паганини. Эстетический вкус тоже повернут вверх ногами, если стихотворца-акробата венчают, как настоящего поэта. В старой Венгрии дважды побывали эдакие поэты с наскока. Для столетней давности вкусов германоговорящей части граждан характерно, что немецкий стиховыплевыватель по имени д-р Лангеншварц провел в Пеште четыре сеанса моментального стихоплетства. Через несколько лет приезжал еще один итальянец, его премьеру однако удостоило уже только сорок слушателей. Впрочем, его выступление устраивала одна знатная дама — покровительница искусств в своем особняке. Уж и не знаю, где мог находится этот особняк? Тогда Пешт был еще очень невелик; возможно, он находился поблизости от дома сапожника на улице Баштя, в котором Карой Кишфалуди нашел убежище от голодной смерти.

В "Ханмювес"111, 4-й номер за 1833 год, читаем следующий колокольный призыв:

"Д-р Лангеншварц, пиит-импровизатор. Сей 26 лет отроду великой славы человек, имея прибыть в Пешт, в здешнем малом городском танцзале в воскресенье, апреля 14 дня, представит академию112, на коих будет скоро составлять поэмы, а посему может быть величаем по-венгерски скорым стихослагателем (импровизатором)".

О случившемся стихослагании газета напишет такой отчет:

"Господин импровизатор просил задать ему три слова, на кои ему надлежало слагать приветственные поэмы в честь присутствующих дам, к тому ж на письме, затем, что их, отпечатав, на случай будущей импровизации раздавать будет, и прибавив к тому, что слова не должны быть таковыми, что уже несут некую похвалу либо красивость; тогда из многих таковых три слова избрал: Blodsinn, Schreckbar, Marodeur".

Двадцать минут истребовалось импровизатору, чтобы соответствующим образом приспособить рифмующиеся слова для воспевания дам, которые, право, более всего подходили бы для характеристики его собственной литературной деятельности. Все это время играла музыка. После декламации, когда улегся взрыв аплодисментов, пиит продолжал импровизировать на различные предложенные ему темы, например, "Влияние поедания арбузов на венгерскую историю". И с этой задачей он блестяще справился, пожав большой успех, не считая того, что смерть короля Матиаша он приписал поеданию арбуза.

"Под конец, — пишет "Хонмювес", — попросил 20 слов, среди которых каждые два рифмуются, их он употреблял к четырем стихам по заданному "прощанию двух странствующих подмастерьев", притом каждый странник говорил к сотоварищу раз веселым, другой раз грустным стихом, и уж совсем вконец господин Лангеншварц на записанные 20 слов, в обратном порядке (снизу) оные прочтя, сказал на них пятое стихотворение, в коем выказал благодарность слушателям, обещав венграм вечную благодарность. Хотя среди оных 20 слов бывали и таковые, кои ему употреблять было весьма затруднительно, например, Марони-Тарони (венские содержатели кофеен на Грабене), courage-bagage, сие воистину невозможно не наградить аплодисментами за сложенные наскоро в импровизации частью шуточные, частью чувствительные стихи".

Уже упоминавшийся итальянец по имени Биндоцци в мае 1837 года удостоил венгерскую столицу своим посещением. Недостаток интереса у публики пытались восполнить своими восторгами некоторые газеты. Газета "Райзолаток" едва ли не сплела ему лавровый венок.

Достойный стихотворец получил в качестве одной из тем "вышеградские руины".

"Райзолаток" пишет: "Он с удивительной легкостью вывернулся из затруднительного положения, потому как к слову пальма подвел в пару Тальма, чуть подладив его, представив руины Вышеграда столь воодушевляющими, что они будто бы могли воодушевить самого Тальма".

Великая и прекрасная мысль, прекраснее сам Верешмарти не смог бы вывернуться. Безбедно перебрался пиит и через все трудности более легких заданий. По ходу ему пришлось изливать стихи "о непостоянстве дам". "Сие поистине прелестное задание, — пишет газета, — ко всеобщему удовлетворению он исполнил с превеликой ловкостью и капризностью".

Редактор поблагодарил его за сей усладительный душ из рифм следующими прощальными строками:

"Мы, кому его искусство доставило удовлетворение до растроганности, за кое прекрасный импровизатор может из столицы Гуннии увезти с собой память об участии и сочувствии, коими все просвещенные города Европы удостаивали его".

В те поры уже минуло двенадцать лет, как вышло в свет "Бегство Золана"113. Но, по-видимому, все еще находились такие, кого мощный вихрь языка Верешмарти загонял в защищенные от ветра уголки редакций, кокетничающих с "просвещенными городами Европы". Примером тому полный перевод на венгерский язык 18-строфной скоропалительной поэмы маэстро Биндоцци на страницах той же "Райзолаток". Итальянец тут ничего не мог поделать, на чудесном языке его родины даже самые плоские мысли звучат усладой. В ту пору наместник Йожеф только поднялся от болезни, это событие ему пришлось отразить в скорых рифмах. У анонимного переводчика этот ритмический всплеск вышел так:

Не сломлен, не ушел,

И жив среди своих.

Правдива весть, и страх

Беды огромной

Промчался тучей.

Природа кличем "Прочь!"

Изгнала злую тень.

Средь пламенных объятий

Улыбка мудреца, величие.

Героям поколенья

Господь их возвратил.

По всей земле зефиры

И тихи, нежны — рады,

Сей чудный день настал.

Обзор мой вышел длинноват, и теперь я могу только второпях упомянуть еще несколько женщин-импровизаторов. Потому что оказывались и такие. Конечно же, все они — скорые на язык итальянки. В XIX веке самой знаменитой была Джианнина Милли, о которой Манцони говаривал, что она превзошла всех живших до нее импровизаторов; Роза Таддеи была известна тем, что по желанию публики в любой стихотворной форме импровизировала стихи и тут же сочиняла к ним музыку.

В XVIII веке три женщины удостоились чести быть избранными в одну римскую литературную академию, в Аркадию. Одна из них, Тереза Бандетти, возвысилась до поэтессы из танцовщиц; другая, с очень длинным именем — Фортуната Зульгер-Фантастичи-Маркезини; третья, увенчанная и обожаемая всеми, прекрасная Мария Маддалена Морелли. Она была та самая, кто на импровизаторском турнире в Риме победила Лодовико Серио, и кого затем торжественно вознесли на Капитолий для торжественной церемонии увенчания лавровым венком. Аркадийцы в своей академии присвоили ей имя Кориллы Олимпийской. Позднее ее слава докатилась и до Венгрии. Один короткой жизни старый венгерский журнал "Кедвешкеде"114 в 3-м номере за 1824 год пишет о ней, присовокупляя к своему сообщению следующее, отнюдь не ласкающее слух замечание:

"Возможно, у нас на родине к такой славе могут стремиться Борбала Мольнар и Анна Бешшенеи, однако коих один зрелого приговора патриот от версификации к прялке поправил".

В романистике этот странный фокус от избытка сил лег на душу одному драматургу. Коцебу учинил его, может, в шутку или со скуки. Фокус этот едва ли удостоился венгерского перевода. Впрочем, один наш достойнейший актер подпевал Коцебу, это был Бенке Йожеф. Коцебу, в образном переводе Бенке, признается в своем промахе, вызвавшем появление романа как жанра:

"Я просил друзей моих предложить мне на перо любые двенадцать слов, а я постарался бы на эти двенадцать слов составить небольшой Роман. Предложены были слова: вулкан, проповедник, хрущ, страус, война небесная, рудник, океан, волк, олово, боязливость сердца, ад, подкуп".

Коцебу таки "направил" перо на указанные слова. Он разделил роман на двенадцать глав, вынес в заголовок каждой одно из заданных слов и привязал к ним содержание глав.

Заглавие романа: "История моего отца, или как вышло, что я родился".

Главы:

I. "Вулкан". Дедушке автора 70 лет, бабушке — 19. Юная жена уговаривает старого мужа поехать в Италию. С ними едет и один молодой человек — друг семьи. В Неаполе молодая жена забирается на Везувий, от напряжения неожиданно заболевает и производит на свет мальчика. "Как ты могла на восьмом месяце лезть на Везувий? — упрекает ее муж. — Вот теперь ребенок появился прежде времени". "Не прежде он," — таинственно отвечает жена.

II. "Проповедник". Ребенка надо крестить, зовут проповедника. Сей поп немец по национальности, у него есть дочь. Молодая женщина, пользуясь случаем, оставляет новорожденного на попечение семьи попа.

III. "Хрущ". Новорожденный Поликарп воспитывается вместе с дочкой попа. Тринадцати лет от роду он гоняется по лесу за хрущом и попадает к разбойникам, они оставляют его у себя в лесу поваренком.

IV. "Страус". Разбойники плохо обращаются с ним. Случается, что "невинная нижняя часть тела его бывала жестокою с кнутом рукою гневно отпускаема высеченною". Отрок бежит, но попадает из огня да в полымя, к содержателю бродячего цирка, который и сманивает его с собою. Поликарпу поручают кормить страуса. Они покидают Италию и попадают в Германию.

V. "Война небесная". Поликарп, уже юноша, прослышав где-то, будто у страусов железные желудки, на пробу скармливает ему ключи от ворот. Страус подыхает. Поликарпа выгоняют. Он бредет без еды и питья, начинается буря, юноша прячется в лесной лачуге, туда же буря загоняет одного охотника. Парень рассказывает ему о своей злой судьбине.

VI. "Рудник". Про охотника выясняется, что он и есть тот самый молодой человек, который сопровождал матушку Поликарпа в Италию. "О, приди на грудь мою!" — восклицает он и устраивает Поликарпа на своем руднике. Но получается так, что Поликарп подшучивает над страшными историями про рудничного духа, за это шахтеры объявляют его безбожником и прогоняют.

VII. "Океан". Поликарп попадает к портняжке, который к тому же кропает вирши по случаю. Он и выучивает Поликарпа сочинять. Тот пишет эпическую поэму в 33-х песнях. Заглавие "Океан". Начинается так: "В глубинах под покровом серого неба, в ужасных пещерах ненасытного любострастия сломленная бродит моя странствующая душа по теням пролетевших тысячелетий, на груди вечности собирает плоды вечно цветущих пальм, клыками острыми вгрызаясь в чудеса природные, алкая колючим языком созиданья мастерских трудов". Поэму представляют великому герцогу, а поскольку никто из нее ни слова не понимает, объявляют шедевром. Поликарпа назначают хранителем герцогского парка.

VIII. "Волк". К сожалению, какой-то волк проделывает дыру в ограде и производит опустошения среди дичи. Через эту же щель проникает один кавалер и производит опустошения в добродетелях герцогской подруги. Дело получает огласку, Поликарпа бросают в тюрьму.

IX. "Олово". За неимением письменных принадлежностей он выламывает из оконной рамы кусок олова и пишет в честь герцога хвалебный гимн. Помилование. Его выпускают из тюрьмы.

X. "Боязливость сердца". В скитаниях однажды слышит он из леса призывы о помощи — два здоровенных парня хотят убить беззащитного. Поликарп нападает на них, парни трусливо убегают. Кто же жертва? Управляющий рудником!

XI. "Ад". Раны управляющего смертельны. Зовут попа. Поп так живописует перед умирающим кошмары ада, что тот от ужаса приходит в себя и открывает тайну, что Поликарп родился не на восьмом месяце, а, как положено, после девяти. То есть он и есть отец. Умирает. Поликарп единственный наследник.

XII. "Подкуп". Дочь неаполитанского проповедника, воспитавшего Поликарпа, Мими, вырастает в прекрасную девицу. Один знатный господин расставляет ей сети. В своих домогательствах он привлекает проповедника к суду по ложному обвинению. Его люди "советуют" бедному отцу подкупить обвинителя, тогда все уладится. Но чем подкупить бедняку? Честью собственной дочери! Поп решается бежать всей семьей. Бегут в Германию. Заблудившись, попадают в замок Поликарпа. Узнавание, любовь, свадьба.

Мое краткое изложение лишь конспективно представляет повороты в развитии действия в романе. Прочитанный одним махом он кажется ничуть не глупее любого из современных детективов.

Более того, начинающим писателям от этого может выйти даже некоторая польза. Автор в предисловии намекает на эту пользу и оправдывается так:

"И все же представляется мне справедливым, что таковая деятельность ума может быть полезной для молодых, желающих иметь практику Писателей, потому что учит соединять воедино Идеи и такие вещи, которые на первый взгляд кажутся такими далекими друг от друга, как небо от земли".