Страницы истории

Медаль «За оборону Москвы». 1944 г.

Медаль «За оборону Москвы» учреждена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 мая 1944 года.

В соответствии с положением о медали и положением о порядке её вручения медалью «За оборону Москвы» награждались:

а. Все военнослужащие и вольнонаёмный состав Советской Армии и войск НКВД, участвовавшие в обороне Москвы не менее одного месяца за время с 19 октября 1941 г. по 25 января 1942 г.;

б. лица из гражданского населения, принимавшие непосредственное участие в обороне Москвы не менее месяца за время с 19 октября 1941 г. по 25 января 1942 г.;

в. военнослужащие частей Московской зоны ПВО и частей МПВО, а также из гражданского населения — наиболее активные участники обороны Москвы от воздушных налётов противника с 22 июля 1941 по 25 января 1942 г.;

г. военнослужащие и гражданские лица из населения города Москвы и Московской области, принимавшие активное участие в строительстве оборонительных рубежей и сооружений оборонительного рубежа Резервного фронта, Можайского, Подольского и Московского обвода.

Медаль «За оборону Москвы» вручалась:

военнослужащим частей, соединений и учреждений Советской Армии, Военно-Морского Флота и войск НКВД, фактически участвовавших в обороне Москвы;

партизанам Московской области;

рабочим, служащим и другим лицам из числа гражданского населения, которые участвовали в боевых операциях по защите Москвы, в строительстве укреплённых рубежей, в противовоздушной обороне, в борьбе с пожарами от налётов вражеской авиации или своей работой на предприятиях, в учреждениях и организациях непосредственно содействовали обороне Москвы, участвовали в восстановлении и охране городского хозяйства, в поддержании общественного порядка, в работе транспорта, связи, в организации общественного питания, снабжения, в культурно-бытовом обслуживании населения, в уходе за больными и ранеными (из числа военнослужащих и гражданского населения), в организации ухода за детьми и проведении других мероприятий по обороне Москвы;

активным участникам обороны города-героя Тулы. 

Всего медалью «За оборону Москвы» награждено более 1020 тысяч человек.

***

...Когда началась война, мне было четырнадцать лет. Школы закрылись, вместо того, чтобы идти учиться в восьмой класс, пошёл работать на завод «Аремз» токарем. Завод этот в первый год Отечественной войны превратился из авторемонтного в военный, выпускающий снаряды и мины. Возможно, на заводе готовили и другие боеприпасы, но нам в то время не полагалось об этом знать. О минах я говорю потому, что сам их точил на токарном станке.

Никогда не забыть дни 15 и 16 октября 1941 года. Если бы не записи в моём юношеском дневнике, я бы и сам мог усомниться в правдивости этого рассказа, так накрепко вбиты в наши головы представления о городе-герое и героической обороне Москвы. Но что было, то было. Разумеется, я не мог тогда охватить своим сознанием всего происходящего, понять масштабы событий, взаимосвязь явлений, конечно, были и самопожертвованный героизм панфиловцев, и успех полководческой стратегии Г. К. Жукова… Но была и паника в Москве. Мой рассказ — всего лишь впечатления 14-летнего подростка, увидевшего в эти дни Москву от её окраины, Измайлова, до центра — Комсомольской (или Вокзальной) площади. Раньше об этом нельзя было и заикнуться, расценили бы как антисоветскую агитацию и пропаганду.

Я пришёл на завод к началу дневной смены, к 6 часам утра. Железнодорожные ворота, что рядом с нашей строгой проходной, распахнуты настежь, никто не работает, кроме тех, которые паровым молотом колют выточенные нами корпуса мин. Чтобы не достались врагу. Говорят, немец уже в Москве.

— Ты деньги получил? — спрашивает меня приятель.

— Нет. А дают?

— Сколько хочешь. Я две зарплаты получил. Беги скорее, пока всё не раздали. И сказали, бери что хочешь…

Запомнилась такая картина: ребята вытаскивают со склада красивый, обшитый чем-то вроде кожи то ли ящик, то ли чемодан, открывают и вываливают из него в грязь какие-то электро- или радиодетали, уложенные там в суконные гнёзда. Вырывают всю эту упаковку, а чемодан набивают большими красными калошами. Такие калоши надевались на валенки. Я взял себе пару под мышку и поехал к отцу, чтобы узнать, что делать: уходить, уезжать, выбираться из города и как?

Мой отец был военным железнодорожником и служил в воздушной обороне на московском участке Ярославской дороги. И мне пришлось проехать на трамвае № 32 от Семёновской площади до Комсомольской и вернуться обратно в Измайлово. Я видел разграбленные магазины, витрины с выбитыми стёклами, людей, несущих кипы различной одежды, круги колбасы на поднятых вверх руках, окорока на плечах. Ни одного милиционера или человека в форме не встретил до самой Комсомольской площади. Москвичи, рабочие заводов работали днями и ночами, а тут вдруг все вывалили на улицы. Толпа была неуправляемой…

Кондуктор из нашего трамвая кричала на остановке вагоновожатому трамвая № 3:

— В Нижние Котлы не ездите, там немцы!

— А вы работаете? — спрашивала женщина-вагоновожатая.

— Пока будем! Никто ничего не знает!

На Вокзальной площади творилось что-то невообразимое. Гнали стадо коров, которые с трудом пробирались между нагруженными узлами и чемоданами грузовиками, кричали женщины, плакали дети…

Отца я не нашёл и вернулся домой. Моя мама только что сожгла фотографию, на которой я был изображён сидящим и мирно беседующим со Сталиным. Фотография висела на стене. Год назад я снимался у Л. В. Кулешева в фильме «Сибиряки», и это был кадр из фильма. Сталина играл Геловани. Мама прибежала из Благушенской больницы, где она работала, и вскоре вернулась обратно, поскольку все врачи убежали и больные были брошены на произвол судьбы. Мы решили, что никуда из Москвы уходить не будем, разве что прикажет отец.

От этих дней сохранилась ещё и такая картина: на Главном проспекте (теперь Главная аллея), выходящем к шоссе Энтузиастов, то есть идущей на восток бывшей Владимирке, рабочие останавливали машины убегающих из Москвы. Для этого перегородили дорогу несколькими брёвнами, повалили телеграфный столб. Добро растаскивали, но людей при мне не били и не убивали — бросая своё добро, они сами быстро убегали в близлежащий Измайловский лес. И вот я видел, как открывали багажник начальственной машины «ЗИС-101» и вытаскивали оттуда ящик со сливочным маслом. Бац его об асфальт! И женщины руками нагребали куски масла и складывали их в подолы.

Такая суматоха продолжалась два дня, а на третий в Москве появились солдаты в полушубках и с полуавтоматическими винтовками. (Мне помнится почему-то, что обуты они были в валенки, хотя зима ещё не наступила. Может быть, я что-то путаю… Полвека всё же прошло.) Их расставили вдоль улиц, появилась милиция; порядок был восстановлен. Мы вернулись на завод и начали вновь точить на токарных станках корпуса мин. Не знаю, как в других местах, на нашем заводе никаких репрессий не было. Вроде никого не арестовали, не слышно было…

После памятных для москвичей дней 15—16 октября из Москвы стали срочно эвакуироваться заводы, фабрики и другие предприятия; нас, молодых рабочих, отправили на строительство оборонительных сооружений, или, как тогда говорили, «на рытьё окопов», хотя никаких окопов мы не рыли, а копали противотанковые рвы.

Отъезд происходил так: нас собрали прямо у станков около девяти утра и дали на подготовку три часа. (Работали мы тогда в две смены, по двенадцать часов каждая — с восьми и до восьми — без выходных.) Явиться с тёплой одеждой, со сменой белья, с ложкой и кружкой приказано было в двенадцать. Все пришли вовремя, опоздавших и уклонившихся не было. Построили во дворе завода, распределили по ротам, назначили командиров — и в путь!

На Каланчевке сели в грузовик и направились под Можайск. К сожалению, я не запомнил название посёлка, в котором мы остановились. Все жители из него были эвакуированы, и нас распределили по домам, где были все необходимые хозяйственные вещи и даже заготовленные дрова. Я попал почему-то в дом испанцев, где было полно хорошей одежды и книг на испанском языке. Жильё у нас оказалось весьма удобным, но на работу приходилось ходить сначала три, а потом пять километров. Нашему заводу определили участок и поставили задачу — вырыть противотанковый ров, стена которого, обращённая к врагу, отвесная, а противоположная — пологая. Выходило так, упрётся вражеский танк в эту стену, а дальше ему не пройти. Не могу теперь сказать, какой глубины был ров и какой высоты земляная стена, но тогда вырытый нами ров казался очень глубоким.

В своём дневнике 1941 года я прочёл: «Вставали в пять или в половине пятого, пили кипяток и шли по шоссе, а потом по грязи. Брали лопаты и… до пяти. Первые дни было туго, всё болело. Обратно еле шёл. Какой-то дедушка даже сказал мне: „Эх ты, молодой, а ноги волочишь, как старик“. Иногда просто руки опускались, казалось, невозможно больше пошевелить ни рукой ни ногой. Привели на такой участок, где в липкой глине совсем невозможно двигаться, ноги по щиколотку уходили в красную вязкую грязь. Как схватит, ноги не вытянуть…»

Работа казалась вначале невыносимо тяжёлой, но ко всему привыкает человек… Привыкли и мы орудовать лопатой от зари до зари. На обеденный перерыв нам полагалось полчаса. Гречневую баланду или суп из пшена съедали здесь же, на краю рва.

Началась зима, пришли трескучие морозы. Замечу, первая военная зима была на редкость холодной. А мы-то оделись по-осеннему: ведь выезжали, как нам говорили, всего на десять дней. Да и что у нас была за одежда? Стёганка, кепка да дырявые сапоги. Напяливали на себя всё, что удавалось найти в пустых домах. Поверх всего набрасывали мешок, он хорошо спасал от дождя. Мёрзли ещё и оттого, что было голодно. Но вот разрешили нам в свободное от работы время (стало быть, ночью) копать на полях картошку. Её уже давно схватил мороз, но ничего, ели мороженую.

Сырость, голод, холод, а больных что-то не припомню. На судьбу тоже никто не жаловался, наоборот, весело соревновались, пели, шутили, много смеялись. Даже начавшиеся бомбёжки не смогли побороть в нас оптимизма. Первая пришлась как раз на время обеда. Налетели в первом часу дня немецкие корректировщики с двумя фюзеляжами — «рамы», как мы их тогда называли. Три самолёта. Они шли вдоль линии обороны и полосовали по нам из пулемётов, бросали мелкие осколочные бомбы. Мы, конечно, готовились к налётам, давно уже вырыли узкие траншеи-щели, проводились и учебные тревоги, однако первая настоящая бомбёжка, как это всегда бывает, застала нас врасплох, не все успели нырнуть в щели. Убитых на первый раз не было, но кое-кого всё же ранило. И пришлось застрелить лошадь, которая привозила нам баланду. У неё вырвало нижнюю челюсть. Она не кричала, а только пригибала голову к земле и шевелила верхней кровоточащей губой, будто хотела поднять что-то с земли.

В конце ноября нас вернули на завод. За «окопы» полагалась медаль «За оборону Москвы». Но я её так и не получил.