Страницы истории

Творцы и иллюстраторы

Дон Мигель Сервантес де Сааведра, прежде чем приступить к написанию очередного романа, решил заручиться хорошим художником. Он обратился с письмом к Гюставу Доре.

– Помилуйте, за честь почту! – откликнулся тот. – Всю жизнь мечтал сделать с вами книгу. Особенно о рыцарях. Знаете – шпоры там разные, арбалеты, наплечники...

Через неделю он позвонил Сааведре.

– Рисунки готовы, – сообщил маэстро, – можете смотреть. Учтите, издательство отпустило на книгу 20 печатных листов. Я занял рисунками 8. Так что укладывайтесь в 12.

– Как готовы? – заметался писатель. – Я еще только текст вчерне набросал, Росинанта придумал, а вы уже...

Но мастер оформления был неумолим.

Телефон звонил каждый день.

– В третьей главе убрал одну мельницу, – сообщал Доре. – В последней добавил виньетку. Начальную фразу книги сократите до 70 знаков.

Сервантес жил на валидоле.

– На форзаце нарисовал медный тазик, – информировал Гюстав. – Знаете такой – брить бороду? Введите в сюжет. И, вероятно, придется снять сцену со львами: клетка плохо смотрится.

Над Севильей плача пролетали дикие гуси.

Когда осел вез рукопись в типографию, дона Мигеля уже не было. Он умер, подогнув ноги. Дизайнер, который планировал ему склеп был тоже творцом – сделал могилу в виде буквы "Г".

Говорят, что этот рассказ сплошной вымысел: Доре жил после Сервантеса триста лет спустя – но взаимоотношения оформителя и автора тут отражены правильно.

Рассказ показался нам удобной ступенькой, чтобы незаметно перейти от мрачного средневековья к радостному и веселому Новому времени. Ведь то, что мы написали о Сервантесе и Доре сейчас происходит то и дело в литературе, театре, в музыке.

– Передайте своему Баху, что пиччикато в его фуге я играть не буду. Может жаловаться куда угодно. Я слышу эту вещь по-своему, – говорит в телефонную трубку солист, поглаживая любимую скрипку.

– Какое мне дело, что у Островского этот вьюноша на сцене в штанах? Штаны снять, артиста поставить спиной к публике, купчихе все время заходить со стороны кулисы и посматривать на его срам. Когда мы живем? Двадцатый век! Киношники что только уже не ухитрились показать, вчера на просмотре я у них соитие на мясорубке видел, а мы все плетемся в хвосте, – постановщик спектакля свирепеет.

Век оформителей, исполнителей и интерпретаторов...

Ночью придите на кладбище, прислушайтесь. Стон и хруст. Это переворачиваются в гробах авторы пьес, романов и симфоний.

Наступило новое время.